Без хрустального шара

Павел Пикулев вписал очень интересную главу в спор кейнсианцев с чикагцами. Его статья «Неоцифрованная реальность, или сага об абсолютном знании» – текст совершенно блестящий. Его вполне стоило бы перевести на английский и опубликовать в NYT, The New Republic или New Yorker. Там, где Ричард Познер объявлял себя кейнсианцем, Пол Кругман громил чикагцев, а Юджин Фама смеялся над ними всеми.

Только Пикулеву кажется, что он выступил «в защиту Кругмана». Но дело обстоит ровно наоборот. Просто у любой научной теории, в том числе и у чикагских  теорий, есть две ипостаси: вульгарная и настоящая. Как говорил Мераб Мамардашвили, мышление – попытка «удержать неудержимое». Вульгарный образ теории возникает, когда удержать не получается, прекрасная конструкция падает и рассыпается вдребезги. Осколки – это уже совсем другое. Не оставить от рассыпавшейся конструкции и камня на камне – большое удовольствие и необходимое дело. Место должно быть расчищено от мусора. Критика Пикулева справедлива – но она касается вульгарного образа чикагской теории, а не ее самой.

Соединив в одно теорию рациональных ожиданий (людям свойственно рационально реагировать на стимулы, прогнозировать будущее и строить сегодняшнее поведение,  исходя из этого прогноза) с теорией эффективных рынков (цены отражают всю имеющуюся у индивидов информацию), Павел пытается метафорически и эмпирически опровергнуть полученный коктейль. Дальше можно только аплодировать. Он блестяще показывает, что рынки, казалось бы, «нерациональны»: они движимы даже не страхом и жадностью, а  просто стадом. Главная доблесть трейдера – угадать, куда понесется стадо завтра, – а движется оно, по Пикулеву, почти хаотически. Угадал (побежал первым, возглавил движение) – выиграл. Промедлил – будешь затоптан. Двигаться против стада, даже если ты прав, еще глупее, чем писать против ветра. То есть это имеет смысл в качестве гражданского протеста, но краткосрочных выгод  не сулит (здесь и далее курсивом цитаты из статьи Павла Пикулева):  

Хочешь заработать – сверни свое мнение тонкой трубочкой и отправь по нужному адресу. Признай, что ты а) ошибаешься, б) ошибаешься очень часто, в) ошибаешься настолько часто, что упираться  в своем мнении – верный путь к  банкротству. Как  можно быстрей  признавай ошибки и следуй за рынком. Держи лонг, когда  все растет, и продавай, когда все валится. Конечно, и это не гарантирует успеха, однако хотя бы позволяет  уцелеть. Среди тех, кто принял эти  правила игры, нет тех, кто верит, что рынки рациональны и эффективны.

Тут у внимательного читателя должно случиться дежавю: как раз вчера газета WSJ вспомнила об исследовании Юджина Фамы, где он доказывал, что активно управляя инвестициями, обыграть рынок почти никому не удается. И это одно из проявлений эффективности рынка.

Однако двинемся пока дальше. Фундаментальные показатели влияют на рынок только в критические  моменты – на переломах, экстремумах. Тогда все понимают, что цены слишком велики или слишком малы. В остальное время стадо вольно мечется по (огороженному?) пастбищу взад-вперед, а цены с фундаментальными показателями не коррелируют и никакой реальности не отражают. Поэтому экономисты рынку  не очень нужны. Таким образом, Пикулев, как ему кажется, разом разделывается и с рациональностью индивидов (игроки на рынке нерациональны: быть рациональным – убыточно, надо вслушиваться в сопение стада и предугадывать его настроения), и с эффективностью рынков. Какая там эффективность? Если рынки ничего, кроме самочувствия стада, не отражают, они не могут  быть ни эффективными, ни неэффективными – они никакие. Бегают тараканы по внутренней грани закрытого стакана, и все (я утрирую, но Павел тоже).  

Логика рынка вознаграждает отнюдь не правильный прогноз или анализ, она вознаграждает того, кто правильно угадает консенсус завтрашнего дня. Будь этот консенсус хоть трижды ошибочный – это неважно. При достаточном количестве участников такой расклад не может привести к тому, что цены будут стабильно отражать реальность. Все, что угодно, любые  заблуждения толпы, любые технические  факторы, как, например, уровень ликвидности в системе, но только не
экономическую реальность.

Интересно, что здесь Пикулев не просто излагает вещи, известные из поведенческих финансов (Шиллер и т.д.), а сводит всю финансовую деятельность к игре в бисер. А  те, кто не видят этой бессмысленной реальности рынка, – кабинетные очкарики. Чикагцы так сильно рынок от реальности не абстрагировали – они, конечно, теоретики, но не настолько.

Направление пикулевской критики меняется, когда речь заходит о госрегулировании. Оно необходимо, потому что рынок влияет на реальность сильнее, чем она на него. А сделать  так, чтобы рынок вознаграждал игроков за действия, рациональные с точки  зрения всего общества на горизонте в десятки лет, невозможно: у  общества нет магического кристалла – хрустального шара, через который  видно, что именно будет нужно потомкам. Поэтому, заключает Пикулев,

Пока не изобретен хрустальный  шар, эту проблему не решить. А если его наконец-то и изобретут, то в рыночной экономике вообще отпадет нужда: можно будет переходить к плановой. Ведь человечество обретет сакральное знание максимально  эффективного распределения  ресурсов. Пока же этого сакрального знания у нас нет, рынок при всех его недостатках в среднем справляется лучше с распределением ресурсов, чем государство. Доказано опытным путем.

Что и требовалось доказать. Отсутствие хрустального шара – как раз то, что заставляет парадоксалиста Фаму издеваться над  теми, кто предчувствует пузыри. На самом деле, он хочет сказать лишь то, что пузыри определимы только постфактум. По сути, это та же поведенческая теория стада: рынок жилья был перегрет лет 6 как – созревание пузыря было очевидно всем. Но «продавать» раньше времени – стратегия проигрышная именно потому, что все еще не решили: «Пора продавать».

Об этом и говорит Фама. Пока все не начали продавать, нельзя сказать с уверенностью, что перед нами – то ли пузырь, который расти уже не может, то ли рынок, которому до пузырчатого состояния еще расти и расти. Именно отсутствие хрустального шара заставляет стадо  метаться, а Фаму – говорить, что пузыри видны (слышны), только когда лопаются.  

Рациональность – тоже штука сложная: угадывать завтрашнее направление стада – поведение, только кажущееся бессмысленным. Раз именно оно сулит выигрыш, значит, следовать данной стратегии – в высшей степени рационально. Следовать стадным чувствам – не значит действовать нерационально. Чаще как раз наоборот. Самой короткой (быстрой) дорогой может оказаться кружной путь, как у Данте. Совершенно иррациональные поступки могут быть ступеньками в достижении рациональной цели – (например, в различных стратегиях ухаживания и привлечения  внимания).  

Так что на самом деле никакого противоречия между чикагцами и поведенческой экономикой нет. И между чикагцами и Пикулевым  тоже – если отбросить вульгарные и политические толкования чикагских  идей. Вульгарные – это, например, когда Гринспен говорил, что рынки не надо регулировать, ссылаясь на их «эффективность».  

Рынок эффективен не только потому, что его трудно обыграть, если ему противоречить, но можно выиграть, на шаг его опережая. Эффективность и в том, что рынок может распределить ресурсы лучше, чем начальство, если только у него нет магического кристалла. Четкое следование этой странной мысли, что волшебного зеркальца ни у  кого из нас нет, и применение ее к разным областям экономического знания – главная, мне кажется, заслуга чикагцев. Так  что Павел Пикулев выступил скорее в защиту Фамы. У Кругмана-то как раз в каждом кармане спрятано по магическому кристаллу, и использует он их по случаю и без случая. Но это не наука, а иллюзионизм, а кристаллы фальшивые.