«Мы сами себя убаюкали и решили, что дерегулирование не опасно»

С профессором Чикагского университета Майклом Мусса беседует Стивен Вайсман из Peterson Institute for International Economics

Чикагская школа | Цикличные циклы | Религия дерегулирования | Ложное чувство безопасности

ЧИКАГСКАЯ ШКОЛА

Вайсман: Тема номера в вестнике Чикагского университета называлась «Виноваты ли идеи Чикагской школы?» Имеется в виду, виноваты в кризисе. Что означает этот вопрос?

Мусса: Есть два направления мысли, в области которых Чикаго был ведущим интеллектуальным центром и о которых здесь может идти речь. Во-первых, это общее представление о желательности дерегулирования, в том числе дерегулирования финансового сектора. А во-вторых, более сложная теория реальных деловых циклов, связанная с именами нескольких знаменитых экономистов, важное место в карьере которых занимал Чикагский университет.

Но, конечно, понятие «Чикагская школа» намного шире, и обычно в связи с ней вспоминают Милтона Фридмана, чья монетарная экономическая теория в действительности существенно отличается от теории реальных деловых циклов.

Стандартная макроэкономическая теория утверждает, что колебания совокупного спроса, а иногда и совокупного предложения, могут усиливаться в результате сбоев в работе финансового сектора, из-за которых компаниям и домохозяйствам становится труднее брать взаймы и тратить. Это приводит к сокращению совокупного спроса, отчего, в свою очередь, растет безработица и так далее. Когда этот процесс достигает дна, происходит разворот и экономика начинает восстанавливаться. Это стандартная теория деловых циклов. Многие называют ее кейнсианской, но на самом деле эти проблемы обсуждались, по меньшей мере, за век до того, как о них написал Кейнс.

Вайсман: Одно из следствий этой теории состоит в том, что государственные расходы, или бюджетная политика, могут – или не могут – влиять на разворот или сглаживание циклов.

Мусса: Это зависит именно от того, как построена модель. В ранних моделях реальных деловых циклов получалось, что правительственная политика играла не такую уж большую роль (если вообще играла) в возникновении деловых циклов или в их предотвращении.

Вайсман: Хорошо, так было в прошлом. Однако в последние десятилетия, по словам Ричарда Никсона, мы все были кейнсианцами. Но так ли это?

Мусса: Ну, в какой-то степени – да. Но я думаю, что влияние Кейнса немного переоценено – так мне кажется. Мы многим обязаны Кейнсу, но теория активно развивалась уже после того, как он ее создал. А сам он говорил, что в ней отражены многие более ранние представления.

Так что это обыкновенная эволюция макроэкономической мысли, которая, как говорится во многих редакционных статьях, потерпела крах во время нынешнего кризиса. Однако я думаю, что эти заявления – полная чепуха.

ЦИКЛИЧНЫЕ ЦИКЛЫ

Вайсман: Что же происходит сегодня с точки зрения деловых циклов?

Мусса: Насколько я могу судить, это один из традиционных, стандартных деловых циклов – у нас был избыток кредитования и инвестиций, и это закончилось плохо. В сочетании с серьезными проблемами развития финансового сектора все это привело к углублению финансового кризиса в прошлом году и необычайно глубокой всемирной рецессии. Но в истории американской экономики подобное происходит далеко не первый раз. С 1800-х было более десятка таких эпизодов или около того.

Вайсман: Вы говорили, что один из ваших преподавателей в Чикагском университете был сторонником теории этих циклов, в поддержку которой выступали и вы, – теории о том, что эти циклы… цикличны.

Мусса: Большинство. Но не все. Однако большинство из них возникает оттого, что происходит какой-либо сбой, из-за которого уровень выпуска продукции опускается ниже нормального уровня. Часто, хотя и не всегда, за этим следует неустойчивый бум. Так оживление и спад сменяют друг друга, однако со временем спад оказывается чересчур резким.

Тогда, если экономические показатели опустились существенно ниже нормального рабочего уровня, начинают действовать естественные силы восстановления.

Это немного похоже на начало простуды или гриппа. Вы испытываете недомогание и знаете, что так будет еще какое-то время, но что в целом это не навечно, и когда иммунная система организма сработает, вы начнете выздоравливать.

Такова и теория деловых циклов. Экономике становится плохо, возможно, из-за того, что она переборщила с выпивкой. Какое-то время она чувствует себя неважно, но, в конце концов, восстанавливается, возвращаясь к равновесию.

Что же касается недостатков этой теории, если говорить о конкретном ее аспекте, на который указывали, наверное, чаще всего, – ошибочным могло быть мнение о том, что при полном отсутствии регулирования финансовый рынок будет фундаментально стабильным и не столкнется с проблемой периодических и порой весьма серьезных сбоев.

РЕЛИГИЯ ДЕРЕГУЛИРОВАНИЯ

Вайсман: То есть, говоря о «продукте» Чикагского университета, мы имеем в виду не эти циклы, а, скорее, теорию о роли регулирования?

Мусса: Да, крайние проявления этой философии – или религии, называйте, как вам нравится, – в каком-то смысле лежали в основе подхода к дерегулированию финансового сектора, который получил распространение в последние 30 – 40 лет, по мере того как мы переходили от жесткого регулирования финансовой системы, берущего начало в 1930-х годах, к большей либерализации.

Я думаю, есть доля правды в упреках в том, что процесс дерегулирования зашел слишком далеко и усугубил проблемы, проявившиеся во время нынешнего кризиса. Но поспешу заметить, что не все в Чикаго придерживались мнения о необходимости полного отказа от регулирования.

Я не раз выступал в различных комитетах Конгресса, заявляя: «Мы не хотим, чтобы дерегулирование зашло слишком далеко, иначе возникнут проблемы».

И так считал не только я. Если вы почитаете некоторые работы Милтона Фридмана о монетарной стабильности или Генри Саймонса, то увидите, что они выступали за так называемую узкую банковскую систему, когда банки использовали бы в качестве обеспечения по операциям лишь краткосрочные гособлигации США. И конечно, если бы так и было, у нас не было бы той кредитной экспансии, которую проводили банки и подобные им организации в текущем цикле.

Итак, мнение о том, что без регулирования финансовая система будет работать лучше, разделяли далеко не все, кто имеет отношение к Чикагской школе, хотя такой точки зрения, несомненно, придерживались многие в Чикагском университете. Многие говорили: «Послушайте, нужно осторожнее подходить к вопросу о степени либерализации, финансовой системе присуща фундаментальная нестабильность. Нам нужно обезопасить себя с помощью страхования вкладов и других механизмов».

Милтон всегда высказывался в пользу системы страхования вкладов. Он, несомненно, хотел, чтобы центробанк принимал меры для предотвращения или смягчения финансовых кризисов. И вину за наступление Великой депрессии он во многом возлагал на некорректную денежно-кредитную политику, в результате которой кризис ликвидности и кредитования в банковской системе оказался намного глубже, чем мог бы, если бы были предприняты более эффективные действия.

Так что Милтон не разделял мнения о том, что финансовая система сама по себе абсолютно устойчива и что для ее нормального функционирования не нужны интервенции со стороны государства.

Вайсман: Считаете ли вы кого-нибудь ответственным за то, что выводы всех теорий и научных исследований о причинах Депрессии или других факторах были применены на практике и применены чересчур рьяно? Я имею в виду, что произошло? Казалось, всех это просто пленило в 1970-х и, конечно, в 1980-х.

Мусса: О да! Процесс дерегулирования экономики и особенно финансового сектора, на самом деле, начался еще в 1960-х. Он не возник на ровном месте в 1999 году, когда наконец-то аннулировали закон Гласса-Стигала [запрещавший смешивать бизнес розничных и инвестиционных банков], а развивался постепенно в результате создания фондов денежного рынка и расширения инвестиционных полномочий банков, которые до этого занимались традиционным коммерческим кредитованием.

Со временем у небанковских организаций, брокерских компаний и прочих организаций, по существу, появилась возможность заниматься банковскими операциями, что стало причиной многих сложностей.

Сэр Деннис Уэзерстоун, который возглавлял JP Morgan Chase и был одним из тех, кто помог этому институту, активно и действенно поддерживал банковское дерегулирование и существенно расширил перечень операций, в которых участвовал JP Morgan Chase. Так что это было очень широкое движение, многое говорило в его пользу, и у него было множество сторонников – не только в Чикагском университете и не только в научных кругах.

Возможно, наиболее влиятельным оказался Алан Гринспен.

Я думаю, этим отчасти объясняется то, что именно Алана назначили преемником Пола Волкера. И Джеймс Бейкер, министр финансов, и Дональд Риган, руководитель аппарата Белого Дома, хотели, чтобы в ФРС появился кто-то более симпатизирующий идее финансового дерегулирования, чем Волкер. А у президента Рональда Рейгана не было причин с этим спорить.

Но я думаю, что взгляды Алана сформировались задолго до того, как он пришел в ФРС. И неудивительно, что он принес эти идеи с собой. Банки его не подкупали. Это было его собственное глубокое убеждение.

Вайсман: Он был настоящим либертарианцем в ряде вопросов…

Мусса: Именно так.

Вайсман: …и поклонником Эйн Рэнд. Такова была его философия.

Мусса: Да, и еще, я думаю, он был весьма проницательным политиком, я имею в виду то, о чем он говорил, – думаю, он был абсолютно прав. У ФРС было право регулировать ипотечный рынок намного жестче, чем она делала. Он не хотел этого. Но он также чувствовал, что если сделает это, будет множество возражений со стороны обоих лагерей Конгресса, поскольку это означало бы отказ в предоставлении кредитов менее платежеспособным [заемщикам] и бедным. Так что если бы он ужесточил регулирование в этой области, было бы множество протестов и не только со стороны ярых приверженцев дерегулирования.

ЛОЖНОЕ ЧУВСТВО БЕЗОПАСНОСТИ

Вайсман: Одна из вещей, которые начинаешь понимать во время этого кризиса, заключается в том, что экономическая ортодоксия понесла заслуженное наказание. Как вам кажется, что сейчас происходит не только в Чикагском университете, но и других высших учебных заведениях и бизнес-школах, в которых преподается экономическая политика? Переосмыслили ли они ряд своих теорий?

Мусса: Касательно переосмысления – конечно! Нам приходится печатать новые статьи, чтобы получить пожизненный контракт! Так что стимул придумывать что-то новое есть всегда, даже если это не очень-то полезно. Мы не раз видели это в экономическом деле.

Но самое удивительное, я думаю, то, что мы сами себя убаюкали и нашли ложное успокоение в идее «Великой умеренности», – она заключается в том, что раз достаточно тяжелые рецессии вроде тех, которые мы переживали в первые послевоенные годы и, конечно, до войны, как-то прекратились, значит, мы будем жить в таких условиях, когда благодаря искусной экономической политике можно будет избежать рецессий, подобных той, что мы наблюдаем сейчас.

Соответственно, люди считали ситуацию гораздо менее рискованной. Когда вы считаете, что рисков мало, то склонны предпринимать шаги, которые, на самом деле, будут куда более рискованными. И это ложное чувство безопасности – которое, мне кажется, испытывали не только экономисты и не только финансовый сектор – я думаю, одна из частей истории о том, что на этот раз пошло не так. Люди фундаментально недооценивали уровень риска, который на себя брали, и это стало очень неприятным сюрпризом.

Вайсман: Наверстывают ли университеты упущенное, и вынесет ли следующее поколение из этого урок или нет?

Мусса: Конечно, это послужит важным уроком. Базовый принцип – обжегшись на молоке, на воду дуешь, так что какие-то уроки будут вынесены. Надолго ли они запомнятся, если посмотреть в перспективе 50 лет, – увидим.

Мы склонны забывать, что такое может случиться, если только нам постоянно не будут напоминать об этом болезненные эпизоды. Я не думаю, что мы увидим нечто подобное в ближайшие годы. Но если мы будем беседовать спустя 20 лет, тогда нужно будет посмотреть, не убаюкиваем ли мы себя вновь ложным чувством безопасности.

Оригинал статьи